«Я ВЛЮБИЛСЯ В ХРИСТИАНКУ, САМ НЕ ЗНАЯ, КТО ОНА»
Из цикла «Русский человек на rendez-vоus»
А я долго колебался прежде, чем включить автора этих строк в поэтический отряд русских людей, отправляющихся на любовное свидание. Потому что знаю, кто он. Он – эмигрант, объявивший, что, «слава богу, живет среди евреев», а не среди русских.
Решила прямая подсказка, вернее, подначка:
Закономерен наш развод –
И ты не та, и я не тот –
И ты всегда была такой,
За наш раздельный упокой
Молись, не слишком попрекая
Себя за наше рандеву
Во сне, в бреду и наяву.
Правда, речь тут не о женщине, а о Москве, которую герой не любит. И Россию – не любит. И свое детство. Как был когда-то октябренком, как в школьном хоре пел когда-то, и как, не помня себя от счастья, нес знамя нашего отряда. Он так привязан к этой своей нелюбви, так распластан на ней, что все время на этот счет объясняется. Иногда он просто подставляет частицу «не» к какому-нибудь классическому признанию: Я не любил её когда-то (пусть лишь любовью, скажем, брата), а нынче не люблю сильней.
В поэзии решает музыка, а не адрес. Русская алия, впадающая в русскую ностальгию при упоминании о русской березке, может начертать на знамени своего отряда нечто подобное: Не забуду Русь Святую в Эрец Исраэль. Однако перед нами не рядовой эмигрант, перед нами – душа поэтическая. Перед нами, в конце концов, профессионал-филолог, кончивший в свое время Одесский университет. Уж как-нибудь он владеет обертонами стиха, когда пророчит, что, идя «на слом», откроет ради упокоя души том статей Брежнева, чтобы «вспомнить молодость».
А что, есть что вспомнить?
Вот тут-то и кроется главный секрет.
Нету. Пусто. «Дубль-пусто», как говорят русские доминошники. «В стране, которой нет уже на карте, родился я». Жизнь – изначальное зазеркалье, кич, абсурд, тупик, мороченье антиподов. Всё в ней – задом наперед! Это вовсе не отрицание какой-то конкретной страны или эпохи, это – мировидение человека, который рождается с ощущением бездны под ногами, живет – с ощущением, что «жизнь – подъем со дна колодца с паденьями опять на дно», и кончится эта жизнь – при ощущении, что всё могло быть «наоборот», или таки-было – «наоборот».
Применительно к любовной теме это звучит так:
Когда бы всё наоборот
На этом свете было,
Я был бы мой бы антипод,
И ты б меня любила,
Но не любила бы она,
И, льстя своей особе,
Я так бы думал: «Есть жена,
На что мне эти обе?»
Оказывается, есть жена. Если тебя не взяли на работу в городе Тель-Авиве, есть с кем сесть рядом и сказать: «Родная, разве в городе Берлине немцу каждому везет?»
Я всегда говорил, что дело не в том, кто немец, а кто еврей. Дело в том, кто кем себя считает. Национальность – это принятое на себя обязательство вести себя определенным образом. И только.
В данном случае – ничего немецкого: город Берлин помянут для контраста. А вот Москва, Тель-Авив и Одесса – то самое. Еврейский релятивизм плюс русская обманутая вседоверчивость. Плюс жгучая ревность к Москве, плюс прикрытая юмором гордость за родную Одессу, плюс прикрытая юмором готовность к тому, что на Земле Обетованной все так же, как и везде, окажется вверх ногами.
За наши выходки-повадки
Разбился ангел при посадке,
Нас разлюбило Божество,
И в довершение всего
Израиль сделался Китаем –
Иначе мы не понимаем!
Стало быть, всё одно к одному. Израиль подобен Китаю, Иуда – Христу, Христос – ослу, правда – вранью, Богочеловек – человеку, поэт – паяцу.
Любовь – нелюбви.
Собственно, так: В этом вечере было много луны, и поэтому было страшно снять с тебя платье, с себя штаны.
Собственно, вот почему: Так пронзительно вечер на любовь был похож, что почти не хотелось заниматься любовью.
Собственно, вообще: Любят не за это… и, что ужасно, именно за это.
А теперь – наш главный сюжет.
Как дела? Похоже, глухо –
Вся игра короче блица –
Если правда: смерть – старуха,
То, выходит, жизнь – девица…
С ней раскланиваюсь мило,
Говорю ей: «Жизнь моя,
Мне не важно, сколько было
У тебя таких, как я…
Я тебя в Одессе встретил,
Помнишь, зимнею порой?»
Отвечает: «Здравствуй, Петя,
До свиданья, дорогой».
«Петя» – это Петр Межурицкий, русский поэт, автор книг, любезно присланных мне друзьями из Израиля. Одна книга называется «Места обитания (реквиемы и пасторали)». Другая – «Пчелы жалят задом наперед».
До нового свиданья, дорогой!
Лев Аннинский
И НЕ ГДЕ-НИБУДЬ, А ТУТ
Для начала – цитата:
На пол упала зажигалка.
Её, себя и пол мне жалко.
И, что я сам упал на пол,
Что пол свалился на меня –
Повсюду вечности прокол
Зияет, душу леденя.
В Одессе это называлось: «то, что делает Петя». «За стихи» это в Одессе не считалось. Как и на остальных просторах такой далекой теперь, тогда же – напротив – очень недалекой и неразборчивой в средствах, той еще Родины.
Петр Межурицкий, однако, ни к какому прочему жанру-направлению себя и по сей день не причисляет, да и нового создавать не собирается.
Интересно, как в лесу
Находит лис себе лису?
– искренне беспокоится он. Подобными вопросами был усеян нелегкий путь поэта к сердцам благодарных читателей, которые и два десятилетия назад отказывались видеть во всем этом «натуральном безобразии» сионистскую пропаганду и антисоветчину.
В середине недели
От всего, что болит,
Умирал в самом деле
Инженер Ипполит.
Исчезая со света,
Он прилёг на кровать.
И так странно всё это,
Что и не передать.
Страдания по поводу утраченных иллюзий, несбывшихся надежд и неслучившихся предназначений мало занимают музу Межурицкого – его деятельная натура чужда меланхолии. Неиссякаемая витальность кому-то может показаться легковесной и даже кощунственной:
Говорит: «Пришла эпоха –
Вся страна пойдёт под суд…»
Дело ясно: кончит плохо,
В лучшем случае распнут.
Я же вижу, что поэт каждой своей неловкой, как бы чаплинской улыбкой не дает нам полностью уткнуться в бесконечное меню наших фобий и комплексов. Да он просто взывает: «Бог – ласков, жизнь – праздник, люди – человеки.»
Кто-то, конечно, станет усматривать тайные смыслы за нарочитым примитивизмом, полагая, что речь и вправду может далеко поэта завести. Но сам-то он по этому поводу – ясное дело – будет только иронизировать:
Я, конечно, есть на свете.
И не где-нибудь, а тут.
Я на самом деле Петя,
Если так меня зовут.
Впрочем, всё не так уж гладко.
Многим кажется, что я
Философии загадка
И феномен бытия.
Еще в те времена, когда Межурицкий, возможно, полагал себя одиноким путником в пустыне людского непонимания, неисправимый фокусник и кудесник, он мог, не оборачиваясь сосчитать у вас пуговицы на рубашке и какую-нибудь военно-патриотическую вермишель упрямо выдавать за макароны по-флотски.
Т. е. всё-таки до смерти,
Даже если чувства врут,
Я и в самом деле Петя,
И не где-нибудь, а тут.
Будьте любезны, принимайте его таким, каков он есть. Он может быть назойливым и лукавым, мудрым и пошловатым, невнятным и общедоступным. Он только никогда не бывает скучным.
Борис Расковский